Зарядившись чужими, хорошими даже стихами...
Зарядившись чужими, хорошими даже стихами, он несется по бумаге гекзаметровыми скачками. Он берет портфель, эфес, руль с такими словами, чтоб никто не просек – он не к Жанне хочет, а к маме. Не к Ирине, Алисе, Снежане. К маме.

Зарядившись чужими ласковыми словами, соловейно льет комплиментами и стихами. Засыпает, зарывшись в кудри, укрыв лицо волосами. Русыми, рыжими, темноюжными волосами. Чтобы не было видно, если он врет сквозь сон ласковыми словами.

Приобщенный к Августину и Гаутаме, он находит подход к каждой светской даме, отвечает на комплименты, как на экзамен и, по всему, себе цену знает. Только очень-очень, очень хочет к маме. Чтобы мама сказала – ты лучший самый.

В воскресенье, делясь с аналитиком психоснами, он смолчит. Про что – пусть останется между нами. А, проснувшись в субботу, вернется домой, напишет "сегодня я к маме", и пошлет по списку под разными номерами. Он – хороший мальчик, вы поняли сами.

В понедельник расскажет, что было отлично: тот самый вокзал, те электрички;
Тропинка, уставшая быть привычкой; пирожки;
Яблони у крылечка; личные разговоры
О приличном...

В понедельник поедет в театр с Жанной,
Во вторник в бассейн с Ириной.
Про эфес и портфель – помните?
Вот и отлично.

За центральной улицей, если недолго пройти дворами, где окна спрятаны вязами и тополями, из подъезда выходит и садится за руль его одинокая мама. Пирожков она печь не умеет.